— Да, они прекрасные хозяин и хозяйка, особенно на пиру.

— А какой был пир! Вот и говори после этого о королевских банкетах, как о пустом времяпрепровождении. Тебе пришлось катить меня домой, как бочонок, до того я набил пузо, — Род ностальгически зажмурился, вспоминая гуся с яблоками и брусникой. А также реймсфальскую ветчину, настоящие немецкие сосиски и все остальное… — Жаль, что для тебя ничего не нашлось, Фесс.

— Напротив, Род, было множество калорийного овса и сена, и я делал вид, что ем с воодушевлением, чтобы конюхи ничего не заподозрили. И мне было очень интересно наблюдать за бесконечными вариациями их сексуальных устремлений.

Род нахмурился.

— Мне иногда кажется, что ты знаешь привычки каждого конюха на Греймари.

— Знать — одно дело. Понимать — совсем другое.

— Ага, — Род погладил языком щеку. — Узнал что-нибудь новое?

— Да, удивительно интересные вариации правил ухаживания…

Род улыбнулся.

— Конечно, для них это тоже праздник, верно? Но банкет кончился больше четырех часов назад, — он задумался. — Знаешь, я мог бы поклясться, что у меня теперь никогда не будет аппетита.

Примчался Грегори, его глаза и щеки горели.

— Папа, папа! У дороги старуха продает горячие каштаны! Можно?

— О, пожалуйста, папа, субсидируй голодного ребенка, — попросила и Корделия, появившаяся вслед за Грегори.

— Кажется, я говорил о том, что потерял аппетит навечно, — Род достал кошелек и выудил медную монету. — Пожалуй, я преувеличил. Ладно, дети, бегите, но оставьте и нам немного.

— Получишь половину! — Грегори выхватил монету и умчался, Корделия — за ним.

— Рад, что хоть что-то мы можем сделать, — теперь и Род увидел у дороги старуху, которая перекладывала каштаны в носовой платок Корделии. Она дрожала от холода.